От Святой Руси к Русскому миру

Идеология, которую сегодня называют «Русским миром», не возникла внезапно. Её невозможно объяснить только современной геополитикой, только православным богословием или только личной ролью отдельных церковных и государственных деятелей. Она сложилась из разных исторических пластов: крещальной памяти Руси, византийских представлений о христианской империи, московской сакрализации власти, имперской конфессиональной политики, славянофильской историософии, советского опыта церковного выживания и постсоветского поиска новой исторической целостности.

Именно поэтому вопрос о «Русском мире» нельзя свести к простому: кто его придумал? Более точный вопрос звучит иначе: какие старые религиозные и исторические символы были постепенно переведены на язык цивилизации, культуры, канонической территории, диаспоры, геополитической миссии и, наконец, «священной войны»?

Главный тезис этого исследования состоит в следующем: современный «Русский мир» — не догмат и не канонический принцип в строгом церковном смысле. Это многослойная политико-теологическая конструкция. В официальном самописании Московского патриархата и связанных с ним институтов она часто представлена как духовно-культурная и цивилизационная общность. В критической богословской литературе — как форма этнофилетизма, национализированного православия и сакрализации имперской политики.

Обе рамки важны для понимания спора. Если видеть в «Русском мире» только пропагандистский лозунг, мы не заметим его глубоких исторических корней. Если видеть в нём прямое продолжение древней православной традиции, мы потеряем из виду позднейшие идеологические переработки. Реальность сложнее: современный концепт возник там, где церковный язык, культурная память, имперское воображение, постсоветская идентичность и геополитическая мобилизация начали работать как единая система.

Эта статья не утверждает, что между Крещением Руси и современным «Русским миром» существует прямая и непрерывная линия. Напротив, главный методологический риск состоит именно в том, чтобы ретроспективно проецировать позднейшую идеологию на эпохи, которые сами её не знали.

Поэтому здесь важно различать несколько уровней:

1. домодерные религиозные представления о святости Руси и её месте в христианской ойкумене;
2. раннемодерные и имперские формы сакрализации власти, государства и исторической миссии;
3. постсоветскую институционализацию «Русского мира» как культурно-языкового и цивилизационного проекта;
4. трансформацию этого проекта после 2014 года и особенно после 2022–2024 годов в более жёсткую политическую теологию войны.

Такое различение позволяет удержать две вещи одновременно: у современного «Русского мира» действительно есть глубокие исторические предпосылки, но сам он не является древним православным учением. Это поздняя конструкция, собранная из реальных, но неоднозначно переосмысленных наследий.

Визуальный узел

Самый глубокий исторический слой будущего «Русского мира» — это не сам термин. Его тогда ещё нет. Речь идёт о другом: о сакральной географии, которая начала формироваться после Крещения Руси.

В древнерусской книжности постепенно закреплялась связь между крещением Владимира в Киеве, землёй Руси и православной верой. Жития, проповеди, молитвы и летописная память создавали образ народа и земли, вошедших в христианскую историю. Но важно подчеркнуть: особый духовный статус Руси понимался не как самодостаточное превосходство, а как участие в византийско-христианском мире.

Именно здесь возникает первое напряжение. С одной стороны, крещальная память действительно стала фундаментом будущей религиозно-исторической идентичности. С другой — Киевская Русь не была готовым прообразом поздней московской государственности или современной цивилизационной идеологии. Исторически корректнее видеть её в широкой европейской и византийской рамке.

Значение Византии здесь невозможно переоценить. Русские земли восприняли от неё литургию, каноническую традицию, представление о христианском царстве и образ нормативного сопряжения церковной и государственной власти, который позднее будет описываться как симфония. Но и здесь нужна осторожность. Византийская симфония имела собственную сложную историю и в позднейших православных культурах часто вспоминалась уже как идеализированная модель.

Поэтому прямой путь от византийской симфонии к современному «Русскому миру» был бы слишком простым объяснением. В ранних источниках речь идёт прежде всего о христианизации общества, о святости народа Божия и о вхождении Руси в православную вселенную. Там ещё нет идеи самодостаточной надгосударственной цивилизации, имеющей особую миссию по отношению ко всему миру.

Так же осторожно следует говорить и о выражении «Святая Русь». Оно имеет сложную историю. Связанные с ним формулы прослеживаются в ранней традиции не прямо и не непрерывно. Наиболее ранние достоверные фиксации выражения «Holy Russia» относятся к позднему XVI — началу XVII века, а между этим временем и XIX веком оно нередко сохранялось преимущественно в старообрядческой среде и не становилось официальной государственной идеологией.

Иными словами, «Святая Русь» была прежде всего религиозно-культурным образом, сакральной топологией, способом говорить о земле, вере и памяти. Она была важной предпосылкой позднейших идеологий, но не их готовым содержанием.

Падение Константинополя изменило воображаемую карту православного мира. После исчезновения византийского имперского центра стало возможно думать о новом центре христианской легитимности. Именно в этом контексте появляется знаменитая формула о Москве как Третьем Риме, связанная прежде всего с письмами Филофея Псковского.

Но современная историография всё настойчивее предупреждает против слишком прямолинейного прочтения этой идеи. Привычный образ Третьего Рима как ранней, уже тогда цельной и экспансионистской государственной идеологии сильно преувеличен. Свидетельства активного использования этой темы в собственно московских источниках редки, особенно до конца XVI века.

Это уточнение принципиально. В позднейшей русской и особенно постсоветской памяти Третий Рим часто действует как готовый предок современных имперских притязаний. Но если следовать историческим данным, преемственность здесь нелинейна. Мы видим не одну прямую дорогу, а несколько волн актуализации: раннемодерную церковно-политическую риторику, имперскую и национально-религиозную мысль XIX века, а затем историософские и цивилизационные реконструкции XX–XXI веков.

Между Филофеем и сегодняшним «Русским миром» лежит не мост без разрывов, а длинная серия переосмыслений.

При этом Москва действительно вырабатывала собственные формы сакрализации пространства и власти. Образы Нового Израиля, Нового Иерусалима, особого предназначения царя и московских святынь постепенно связывали народ, землю, церковную правду и государственную миссию. Современный «Русский мир» черпает не из одной формулы Третьего Рима, а из более широкой привычки мыслить религиозную истину, историческое пространство и политическую власть как части единого порядка.

Поэтому Третий Рим в генеалогии «Русского мира» следует рассматривать не как готовое происхождение, а как один из ключевых узлов памяти. Он поставил вопрос: может ли Москва мыслить себя наследницей упавшего христианского имперского центра? Ответ на этот вопрос менялся от века к веку. В XXI веке из этой традиции будет особенно востребован не столько буквальный текст Филофея, сколько сама логика исторического переноса: если прежний центр пал, новый центр может представить себя хранителем истины, политическим оплотом и цивилизационным «удерживающим».

Визуальный узел

В синодальный и имперский периоды решающим стало уже не только сакральное московское наследие, но и практическое соединение Православия с имперским строительством.

В XVIII–XIX веках Православная Церковь существовала внутри сложной имперской системы: государственное строительство, территориальная экспансия, многонациональность, секуляризация и религиозный плюрализм постоянно взаимодействовали друг с другом. Православие должно было быть «господствующим исповеданием» и одновременно интегративным началом империи. Но именно в этой роли обнаруживались его внутренние ограничения.

На перифериях империи церковная политика могла восприниматься как инструмент русификации и конфессиональной ассимиляции. Вместо простой интеграции она нередко порождала обратные эффекты: этнизацию, сопротивление, религиозное отчуждение. Это важно для понимания будущего «Русского мира», потому что здесь формируется идея, будто Православие, русская культура и государственное единство образуют естественный комплекс.

Но и эту линию нельзя переносить в современность механически. Имперская формула была прежде всего государственно-конфессиональной. Современный «Русский мир» позднее переоформит её иначе: не как империю в юридико-политическом смысле, а как надгосударственную цивилизацию. Это даст концепту больше гибкости. Империя имеет границы и институты; цивилизация может мыслиться шире, мягче и одновременно опаснее — как пространство языка, памяти, веры, ценностей и исторической судьбы.

Славянофильство и панславизм внесли в этот процесс другой элемент: идею особого исторического пути и нравственно-религиозного призвания России. Однако и здесь важно не отождествлять их с «Русским миром». Панславизм как движение возник не у восточных славян, а в Центральной Европе, и только позднее получил российские и имперские варианты. Современный «Русский мир» не является простым продолжением панславизма. Он скорее заимствует из него мотив культурно-исторического единства и антизападной мобилизации, но помещает их уже не в чисто славянскую, а в цивилизационно-православную рамку.

К этому слою добавилась русская религиозная философия XIX — начала XX века. Владимир Соловьёв и другие мыслители религиозного ренессанса пытались заново осмыслить отношение христианства, нации и всемирности. Здесь возникала двойственность, которая позже станет важной и для «Русского мира»: с одной стороны — утверждение особого исторического пути; с другой — претензия говорить не только от имени своей нации, но и от имени более широкого нравственного порядка.

Так сложился словарь, без которого позднейшая конструкция была бы невозможна: священная земля, особый народ, историческая миссия, православная культура, имперское единство, соборность, вселенское призвание. Но до конца имперской эпохи это ещё не был «Русский мир» как современная доктрина. Это был набор образов и смыслов, которые только позже будут собраны в более цельную идеологическую форму.

Советский период на первый взгляд должен был оборвать религиозную преемственность. Но именно советский опыт сделал позднейшую идеологию особенно напряжённой.

Русская Церковь в XX веке прошла через репрессию, вынужденное сотрудничество, диссидентство, эмиграцию и ограниченное выживание внутри системы, которая долгое время была враждебна религии. Уничтожение церковной инфраструктуры, контроль над церковной жизнью, затем частичное возвращение Церкви в публичное пространство создали травматическую память. В этой памяти вопрос о Церкви оказался связан с вопросом о государстве, исторической катастрофе и национальном спасении.

Но советский период не только разрушал. Он также выработал у Московского патриархата определённые международные навыки: церковную дипломатию, опыт внешних контактов, привычку говорить за пределами собственной территории. Даже под контролем государства Церковь училась существовать в международном поле. После распада СССР этот опыт оказался важным, когда нужно было заново собирать связи с диаспорой, зарубежьем и тем, что всё чаще называли «исторической Россией».

После 1991 года начался не просто религиозный ренессанс. Началась борьба за новую формулу исторической целостности. Постсоветская Русская Церковь входила в эту эпоху с памятью о репрессии, коллаборации, дистанции и эмиграции. Её идентичность не могла быть простой. Одновременно она быстро заняла заметное место в публичной жизни, а с 2000-х годов всё теснее взаимодействовала с государством в проектах исторической памяти, патриотического воспитания и внешнего символического влияния.

Именно на этой почве стала возможна новая сборка старых символов. «Святая Русь» уже не могла работать только как религиозная формула духовной памяти. После распада СССР требовался язык, который одновременно говорил бы о культуре, русском языке, истории, диаспоре, постсоветском пространстве и канонической целостности. Так начинается переход от домодерных и дореволюционных символов к новому интеллектуальному конструкту — «Русскому миру».

Если искать одну из ранних программных формулировок современного концепта, важной точкой будет текст Петра Щедровицкого «Русский мир и транснациональное русское», опубликованный в 2000 году. В нём «русский мир» уже мыслится не просто как государство, а как сетевая, транснациональная структура больших и малых сообществ. Это ещё не церковная и не полноценная государственная доктрина. Скорее здесь был предложен язык, которым позднее стали пользоваться разные акторы.

Государственная институционализация наступила в 2007 году, когда президентским указом был создан фонд «Русский мир». На этом этапе концепт формулировался преимущественно в культурно-языковых и гуманитарных категориях: поддержка русского языка, укрепление его позиций в мире, работа с гуманитарным влиянием России. «Русский мир» тогда выступал прежде всего как мягкая сила — сеть языка, культуры, памяти и соотечественников, а не как богословская формула или военный манифест.

Переломным стало участие Церкви, а внутри Церкви — прежде всего Патриарха Кирилла. На III Ассамблее фонда «Русский мир» в 2009 году он связывал будущее русской культуры и «Русского мира» с вызовом глобализации. В материалах Ассамблеи уже фиксируются важные тезисы: духовной основой «Русского мира» названа Русская Православная Церковь; слово «русский» в церковном названии истолковано не как этническое, а как культурное; Русская Зарубежная Церковь представлена как часть собирания раздробленного мира русской традиции.

Здесь видно главное: Кирилл не изобрёл понятие с нуля. Но именно он перевёл его из сферы культурного проекта в экклезиально-цивилизационный язык.

На IV Ассамблее «Русского мира» в 2010 году этот язык стал ещё определённее. Кирилл говорил уже не просто о социализации, а об интеграционном сотрудничестве равноправных суверенных государств, устроивших свою жизнь на пространстве Святой Руси. Это важная формула. Она показывает, что в его словаре «Русский мир» с самого начала не тождествен ни Российской Федерации, ни чисто церковной общине. Он мыслится как постимперское, надгосударственное, но исторически связанное пространство.

К 2014 году этот язык стал ещё жёстче. В официальном сообщении Патриархии Кирилл прямо называл «Русский мир» особой цивилизацией, восходящей к киевской купели крещения, и подчёркивал, что это не мир Российской Федерации и не мир Российской империи, а более широкая общность. В неё, по этой логике, входят русские, украинцы, белорусы и даже неславяне, усвоившие её духовно-культурное содержание.

Позднее, на XXV Всемирном русском народном соборе, Кирилл вновь подчёркивал, что «Русский мир» для него не является этническим понятием и может включать народы иных религий, разделяющие общие ценности общественной жизни. Это важное самоописание. Оно показывает, что Кирилл выступает не как «создатель» термина в строгом смысле, а как его главный систематизатор, цивилизационный интерпретатор и институциональный промоутер.

При этом в официальном корпусе основных документов Московского патриархата «Русский мир» не фигурирует как базовая догматическая категория. Устав, «Основы социальной концепции», документы о достоинстве, свободе и правах человека говорят о Церкви, нации, государстве и обществе, но не возводят «Русский мир» в разряд догмата. Более того, сама социальная концепция подчёркивает наднациональный характер Церкви. Это значит, что «Русский мир» не выводится прямо из догмата. Он строится на другом уровне — уровне социальной доктрины, культурной памяти и политической теологии.

К началу 2010-х годов «Русский мир» уже выполнял несколько функций одновременно. Он помогал говорить об идентичности России в постсоветском пространстве, о мягкой силе русского языка и культуры, о церковной исторической общности восточных славян, о канонической и исторической целостности за пределами нынешних границ Российской Федерации.

Поэтому после 2014 года нельзя говорить о внезапном рождении новой идеологии. Скорее произошло политическое обнажение уже сложившейся смеси религиозного, исторического и цивилизационного языка.

2014 год стал переломом потому, что аннексия Крыма и война в Донбассе вывели «Русский мир» из двусмысленной сферы гуманитарного проекта в пространство открытого политического конфликта. Концепт стал читаться уже не только как культурная сеть или память о соотечественниках, но как композиция религиозных, националистических и имперских нарративов. Это был не старт генеалогии, а начало её радикальной политической актуализации.

После 2022 года произошла ещё одна мутация. Международная богословская «Декларация о “Русском мире”» описала это учение как доктрину транснациональной русской сферы или цивилизации, именуемой Святой Русью и включающей Россию, Украину, Беларусь и рассеяние. Декларация осудила его как форму этнофилетистского и националистического искажения православия. В ответной научной и богословской литературе развернулся спор о богословском статусе концепта: для одних это ложное учение, для других — пример злоупотребления в целом легитимным цивилизационным языком.

Но независимо от оценки самой декларации она точно уловила центральную проблему: современный «Русский мир» претендует не только на описание культурной общности. Он начинает сакрализовать историко-политический порядок.

Кульминацией этого процесса стал Наказ XXV Всемирного русского народного собора, утверждённый 27 марта 2024 года под председательством Патриарха Кирилла. В официальных публикациях ВРНС Россия названа создателем, опорой и защитником Русского мира, границы которого шире государственных границ РФ. Там же высший смысл существования России и созданного ею Русского мира описывается через образ всемирного «Удерживающего», защищающего мир от зла.

Именно здесь язык цивилизации окончательно срастается с языком эсхатологии и войны. Новейшие исследования трактуют Наказ как попытку поднять войну на более высокий сакральный, космический и апокалиптический уровень; другие авторы отмечают, что документ охарактеризовал войну против Украины как «священную войну».

В этом свете особенно ясно видна роль Кирилла. Он не был единственным автором всех смыслов, вошедших в «Русский мир». Термин и некоторые постсоветские употребления предшествовали ему. Но именно он последовательно превратил разнородный материал в церковно-общественный язык большой общности, затем — в язык цивилизации, а в новейшей фазе — в язык сакрализованной исторической миссии.

Поэтому наиболее точное определение его роли — не «создатель», а систематизатор, институциональный промоутер, богословский интерпретатор и позднее сакрализующий легитиматор.

Визуальный узел

С богословской точки зрения решающим остаётся различение уровней. Если смотреть на догмат и канон, «Русский мир» не имеет статуса общеобязательного церковного учения. Основные документы Русской Православной Церкви говорят о Церкви, нации, государстве, человеческом достоинстве, войне и мире, но не возводят «Русский мир» в разряд догматических истин.

Более того, официальная социальная концепция подчёркивает наднациональный характер Церкви и напоминает, что во Христе нет разделения по этническому признаку. Поэтому когда «Русский мир» подаётся как почти самоочевидное продолжение православного вероучения, мы имеем дело не с доктринальной необходимостью, а с более поздней политико-экклезиологической интерпретацией.

Но это не значит, что у концепта нет религиозного содержания. Его сила как раз в том, что он опирается не на пустоту, а на подлинные пласты традиции: память киевского крещения, образ Святой Руси, опыт диаспоры, идею соборности, византийское наследие и реальную историческую связь Церкви с культурой восточных славян.

Проблема начинается там, где эти элементы перестраиваются. Экклезиологическая общность начинает сливаться с исторической цивилизацией, цивилизация — с политическим телом, а политическое тело — со стратегической судьбой государства. В этот момент богословский язык перестаёт быть только языком свидетельства и становится языком легитимации силы.

Именно здесь расположено то, что критики концепта называют его главной деформацией.

Ответ на главный исследовательский вопрос должен быть составным. Современный «Русский мир» — не преимущественно богословская и не преимущественно чисто геополитическая реальность. Это синтез культурного, исторического, церковного, цивилизационного, постимперского и политического.

Но в процессе развития его центр тяжести менялся. На ранних стадиях преобладали память, сакральная топология и экклезиально-культурная общность. В имперскую эпоху — конфессионально-государственная интеграция. В раннепостсоветский период — культурно-языковая и диаспоральная рамка. У Кирилла — цивилизационно-экклезиологическая систематизация. После 2014 года — защитная геополитическая мобилизация. После 2022–2024 годов — апокалиптизированная политическая теология.

Именно поэтому исторически неверно говорить о «Русском мире» как о простой древней православной традиции. Но столь же неверно считать его полностью искусственным новоделом без глубоких корней. Точнее видеть в нём результат длительной идеологической переработки реальных исторических и религиозных наследий.

В конечном счёте современная формула «Русского мира» стала возможной потому, что в русской истории снова и снова возникала потребность мыслить Церковь, народ, государство и пространство в категориях единой судьбы. Но каждая новая эпоха наполняла эту форму своим содержанием.

Отсюда главный критерий различения. Там, где речь идёт о крещальной памяти, о святости как литургическом и духовном качестве, о вселенской природе Церкви и о пастырском попечении над рассеянием, мы имеем дело с подлинными христианскими и историческими основаниями. Там, где эти основания превращаются в доказательство естественного права на политическое господство, территориальную опеку или «священную войну», начинается уже не просто традиция, а идеологическая реконструкция.

Путь от Святой Руси к Русскому миру — это история не только преемственности, но и глубокой трансформации. Религиозный символ, когда-то связанный с памятью о крещении, святости и церковной принадлежности, постепенно стал языком цивилизационного суверенитета, политической мобилизации и сакрализации власти.

1. Michał Wawrzonek. “The ‘Russian World’ and Ukraine.” In The Politics of the Russian Language Beyond Russia. Edinburgh Scholarship Online / Oxford Academic, 2021.
   https://academic.oup.com/edinburgh-scholarship-online/book/42164/chapter/356250564
2. Русская Православная Церковь. “II. Церковь и нация.” Раздел из Основ социальной концепции Русской Православной Церкви.
   https://mospat.ru/en/documents/87558-tserkov-i-natsiya/
3. “Holy Rus´: Landmarks in Medieval Literature.” Oxford Academic.
   https://academic.oup.com/book/26432/chapter/194830369
4. Nicholas V. Riasanovsky. “‘Holy Russia’: A Study in the History of an Idea.” The American Historical Review. JSTOR.
   https://www.jstor.org/stable/1848883
5. Kristina Stoeckl. “Church-State Symphonia: Its Historical Development and Its Applications by the Russian Orthodox Church.” Cambridge Core.
   https://www.cambridge.org/core/services/aop-cambridge-core/content/view/93B4C1ADB2B7EB10FBB29ADD321FE9F6/S0748081420000387a.pdf/churchstate_symphonia_its_historical_development_and_its_applications_by_the_russian_orthodox_church.pdf
6. Gregory L. Freeze. “Russian Orthodoxy: Church, People and Politics in Imperial Russia.” In The Cambridge History of Russia. Cambridge Core.
   https://www.cambridge.org/core/books/cambridge-history-of-russia/russian-orthodoxy-church-people-and-politics-in-imperial-russia/C63C1B9390A66E24897F9A88179C2978
7. “Revisiting Pan-Slavism in the Contemporary Perspective.” Nationalities Papers. Cambridge Core.
   https://www.cambridge.org/core/journals/nationalities-papers/article/revisiting-panslavism-in-the-contemporary-perspective/4EA532EFCBF0F66ACBBE6EBEF34B374C
8. “Vladimir Soloviev as a Religious Philosopher.” In The Oxford Handbook of Russian Religious Thought. Oxford Academic.
   https://academic.oup.com/edited-volume/34253/chapter/290399766
9. Regina Elsner. “The Role of Moscow Patriarchs in the Promotion of the Imperial Culture of Sobornost’: Thematic Analysis of Religious Leaders’ Speeches at the World Russian People’s Council 1993–2022.” Religions 14, no. 4 (2023).
   https://www.mdpi.com/2077-1444/14/4/436
10. “The Pact of the Old Guard: Religion, Law, and Politics for a Russia at War.” Journal of Law and Religion. Cambridge Core.
    https://www.cambridge.org/core/journals/journal-of-law-and-religion/article/pact-of-the-old-guard-religion-law-and-politics-for-a-russia-at-war/939648BE1590CA95F141B1FDC658FB65
11. “The State, the Church, and the Oikumene: The Russian Orthodox Church and the World Council of Churches, 1948–1985.” Cambridge Core.
    https://www.cambridge.org/core/books/religious-policy-in-the-soviet-union/state-the-church-and-the-oikumene-the-russian-orthodox-church-and-the-world-council-of-churches-19481985/A90F45D5EC34FA5B1A5BA70B94EDB523
12. “Religion and State in Russia: Introduction.” Journal of Law and Religion. Cambridge Core.
    https://www.cambridge.org/core/journals/journal-of-law-and-religion/article/religion-and-state-in-russia-introduction/00C8414C1F76E5BC8D9E0501AF89532F
13. Петр Щедровицкий. “Русский мир и транснациональное русское.”
    https://shchedrovitskiy.com/russkiy-mir/
14. Президент Российской Федерации. Указ от 21.06.2007 № 796 “О создании фонда ‘Русский мир’.”
    https://kremlin.ru/acts/bank/25689
15. Патриарх Кирилл. “Текст выступления Святейшего Патриарха Кирилла.” III Ассамблея фонда «Русский мир», 2009.
    https://russkiymir.ru/fund/assembly/the-third-assembly-of-the-russian-world/pat.php
16. Русская Православная Церковь. “Святейший Патриарх Кирилл выступил на открытии IV Ассамблеи Русского Мира.” 2010.
    https://old.mospat.ru/ru/2010/11/03/news29456/
17. Патриархия.ru. “Святейший Патриарх Кирилл: Русский мир — особая цивилизация, которую необходимо сберечь.” 2014.
    https://patriarchia.ru/db/text/3730705
18. Отдел внешних церковных связей Московского патриархата. “Все важные документы.”
    https://mospat.ru/ru/documents/
19. Denys Shestopalets. “Russian World and Ukrainian Autocephaly: Religious Narratives in Anti-Colonial Nationalism of Ukraine.” Religions 13, no. 4 (2022).
    https://www.mdpi.com/2077-1444/13/4/349
20. “A Declaration on the ‘Russian World’ (Russkii Mir) Teaching.” Public Orthodoxy, 2022.
    https://publicorthodoxy.org/2022/03/13/a-declaration-on-the-russian-world-russkii-mir-teaching/
21. Всемирный русский народный собор. “Наказ XXV Всемирного русского народного собора ‘Настоящее и будущее Русского мира’.” 27 марта 2024.
    https://www.patriarchia.ru/article/105523
22. “International Society Encounters the Russian World: The Role of the Russian Orthodox Church.” Oxford Academic.
    https://academic.oup.com/book/7700/chapter/152793539
23. Richard M. Price. “The Holy Land in Old Russian Culture.” Cambridge Core.
    https://resolve.cambridge.org/core/services/aop-cambridge-core/content/view/1CC929D035BAC0DFDE31ACDEF702E95B2/S0424208400014455a.pdf/holy_land_in_old_russian_culture.pdf